Отступления от маршрута

Пaриж у кaждoгo свoй. В зaвисимoсти oт ситуaции – кaрмaнный, плaкaтный, пeрeдaвaeмый слoвaми (тож нeт), – нo живoй. Мoй Пaриж нaрисoвaлся с книг, мeмуaрoв, кaртин импрeссиoнистoв, и пoтoму, кoгдa я впeрвыe пoпaлa в нeгo в вoзрaстe вoсeмнaдцaти лeт, eдинствeннoe oщущeниe нoвизны и пoлeтa я испытaлa быть въeздe в гoрoд нa бульвaрe Пeрифeрик, в мнoгoкилoмeтрoвoй и мнoгoчaсoвoй прoбкe.

Тoт нeпoддeльный ужaс и стрax, кoтoрoму тaк удивлялись фрaнцузы в близстoящиx мaшинax, был, кoнeчнo, нe случaeн. Этa прoбкa – кoнeц свeтa нa Южнoм шoссe – oкaзaлaсь пeрвым знaмeниeм фaнтaстичeскoгo и eдинствeннo рeaльнoгo Пaрижa, o кoтoрoм наш брат читaли у Кoртaсaрa. Имeннo oн быть всex свoиx стрaннoстяx лучшe другиx рaсскaзaл o сoврeмeннoм Пaрижe – нe o Нoтр-Дaмe и Эйфeлeвoй бaшнe, кoнeчнo, a oб улицax, людяx и… мeтрo. Имeннo кoртaсaрoвскиe oбрaзы, выпaвшиe изо рaсскaзoв и oсeвшиe в пoдсoзнaнии, зaстaвляли нaс видeть в пaрижскoм мeтрo нeчтo бoльшee, чeм жeлтo-алкоголик кaфeль и рeклaмы нa стeнax. Кaк и eгo гeрoям, нaм чaстo былo нeчeгo дeлaть, и автор просто катались по разным линиям, выходили в станциях с понравившимися названиями и оказывались в других мирах, обозначенных словами “Lovrmel”, “Porte de la Villete” или — или “Pereire”.

С непонятным чувством кроме названия мы заглядывали в глухие тоннели, старшие зеркала, в лица людей, делать за скольких известно, играющих здесь в чудо) как странные игры, и ни получи минуту не забывали о фолиант, что каждый вечер изо парижского метро выходит сверху несколько человек меньше, нежели спустилось в него утром. И единственное, какими судьбами мне осталось от общем этого, – то самое душевный порыв, с которым уже дома, в Москве, я читаю кортасаровские “метрошные” рассказы, держа в одной руке книгу, а в не такой – схему метро.

Наш простой отель находился, конечно, возьми самой окраине, а под окном, находящимся средь душем, кофеваркой и неснимаемыми плечиками, расстилалась потрясающая ландшафт парижских трущоб. Под самым носом у отеля примостилась нисколько неадекватная хибара (читай – “сараюшка”) с параболической антенной на крыше и черным мерседесом у ворот. Парижские несоответствия начались. Каждое утро пишущий эти строки с Эвелиной завтракали на открытой веранде и, запивая круассаны апельсиновым соком, отгоняли ос, в в таком случае же время наблюдая будничную жизнь парижских низов: прекрасный пол развешивали белье на веревках, протянутых посредь домами, дети разбивали себя носы, ревели на всю округу разве – того хуже – хрипло ругались, нежели всегда вызывали наше экстаз, выражаемое фразой: “Ишь твоя милость, такой маленький, а уже после-французски умеет”. Переводя зрение в другую сторону, мы могли быть свидетелем все тот же эспланада Периферик, по которому днем и нощно неслись автомобили.

Ко во всех отношениях прочим достоинствам наш пансионат находился еще и в китайском квартале, фигли было действительно достоинством, оттого-то что после десяти вечера бытье здесь замирала напрочь, и далеко не было видно даже иероглифов сверху вывесках. Единственной радостью заплутавших ночных странников была бензозаправка, на которой по ночам продавали хлебушко. Короче говоря, этот местность подкупил нас сразу, с первого взгляда непосредственностью и скромным обаянием. Уверенные в своем тыле, ты да я отправились в центр, на объекты.

Так, что Эйфелева башня – знак Парижа, понимают все. Да вот что меня удивляет: ка мало кто понимает, прах) на нее нужно совать свой нос. Все знакомые, бывавшие в Париже, предпочитали шнурковаться в пивнушках, либо, высунув язычок, бегать по музеям. Золотой дождь и того, и другого очевидна. Эйфелева но башня по каким-ведь причинам осталась незадействованной в большинстве маршрутов: “посмотрел, дескать, снизу вверх, и хватит”. Всего лишь одна эмоциональная девица рассказала ми историю своего посещения, наговорила Создатель весть чего: там и диваны крошечку ли не парчовые с подушками, и воздушные шарики дарят, и во всех отношениях дают шоколадное мороженое с клубничным вареньем.

Соответствующе, когда перед нами, отстоявшими километровую очередность, встал вопрос, какой исторгать билет, мы взяли самый неоцененный, на третий этаж после 55 франков, и были полны самых радужных ожиданий. Хотя мало того, что нона был пасмурный, так также над Парижем еще и висел пелена. На третьем, самом заоблачном и последнем этаже Эйфелевой башни было вдобавок мрачнее, чем на других. Будто в воду о колорит ему придавали пузатая стальная решетка и замерзшие аудитория с посиневшими губами. А главное – внизу шиш с маслом не было видно. Здоровенный бинокль вслед умеренную плату разрушил мои надежды приметить лица радостно снующих парижан и показал в какой-нибудь месяц туман, туман и снова пелена.

Но, как это ни чудеса, горького разочарования я не испытала, хоть напротив – Эйфелева башня принесла ми в жизни гораздо большую пользу, нежели любая другая парижская примечательность. Дело в том, что кайфовый время наших скитаний наша сестра прибились к американской экскурсии, изо которой я почерпнула факт, а за время существования башни с нее упало 300 героев. Полгода спустя, на экзамене числом французскому, в билете мне попался произносимый рассказ про Tour Eiffel, и когда-когда я блеснула этой потрясшей меня тонкой подробностью, ma institutrice, немигающе взглянув на меня через очков, вздохнула: “Лучше б вам так грамматику запоминали”. Тем отнюдь не менее, пятерку она ми поставила. Но все в равной степени – на Эйфелеву башню я в большей мере никогда не полезу.

Бульвар инвалидов вошла в историю безвыгодный только замечательным названием, да и тем, что в ней покоятся прах Наполеона, которые лично у меня когда оно будет в воскресенье не вызывали особого любопытства. Однако все же долг лупить долг, и мы бы его неотменно выполнили и посмотрели бы и старый и малый, что следует, если бы по мнению пути к эспланаде с нами безграмотный приключилось одно событие “изо ряда вон”. А именно: наш брат встретили Алена Делона. Шаг было так. В жаркий раннелетний день мы шли до цветущему и благоухающему проспекту в кунсткамера. Мимо Его дома. Затем чтоб не кривить душой и безлюдный (=малолюдный) обманывать тех, кто думает, будто это так уж просто так – встретить Алена Делона в Париже – скажу, ась? мы знали, где дьявол живет. Несколькими днями допрежь того кто-то из знакомых показал нам настоящий дом с садом на крыше изо окна автобуса и сказал, отчего там, мол, живет Ален Делон. Да мы с тобой, конечно, его не запомнили и в сразу забыли, тем больше, что ничем особенным с рядом стоявших, таких а шикарных, он не отличался, и пусть даже сад на крыше у него был экой же, как у других. Ни фанатками, ни пусть даже поклонницами Месье мы неважный (=маловажный) были, а я, к своему стыду, в оный момент не смогла бы ажно узнать его на фотографии, а изо всех его достоинств знала только лишь одно: что он далеко не пьет одеколон. Хорошо, в нужную постойте рядом оказалась Эвелина. Таким образом, у одного из домов (у которого наш брат очутились не случайно, а вследствие того что, что нам было по мнению пути) остановилась машина, с нее выпали двое в строгих костюмах. Встали у дверей. Изо машины вышел человек в джинсах и потертом пиджачке. И хана бы ничего, если б в настоящий момент Эвелина вдруг мало-: неграмотный сказала протяжно, по-русски: “Ба-атюшки, сокровища) сам Ален Делон!”

Предшествующий, услышав свое имя в непонятном контексте, сейчас стоя у самых дверей, обернулся и бросил получи и распишись нас долгий, ничего малограмотный выражающий взгляд. Затем повернулся задом и зашел в подъезд. Вся фрагмент длилась не больше минуты.

Так мы решили отменить особый поход в музей и бежать к ближайшему телефону, вызванивать друзьям в Москву и кричать им в трубку: “Представляете, в нас посмотрел Ален Делон!”

Яко же касается последствий, ведь знаменитый ален-делоновский “глаза с экрана”, пережитый мною живьем, сделал свое дело, и об эту пору я, если и не собираю вырезок изо газет и не клею фотографий возьми стену, во всяком случае, отношусь к нему беспредельно трепетно.

Монмартр – самая высокая естественная полюс Парижа – всем хорошее расположение. В смысле удобное для любых начинаний, так лучше всего здесь, естественное, тусоваться – просто убивать благоп в приятных беседах, прогулках и созерцании. В некоторых случаях наши друзья посылали нас для Монмартр, они сказали: “Поголовно-то, здесь живет цыганщина – писатели, артисты разные… (многозначительная интервал)… журналисты”.

После зачем все посмотрели на меня, и я почувствовала себя сверху Монмартре почти дома. За этой и некоторым другим причинам ты да я взяли себе в привычку двигаться сюда каждый вечер, хоть бы на полчаса – насидеться на лестнице у Сакре-Кра, окинуть глазами закат над городом, дружно со всеми спеть который-нибудь из Beatles, поторговаться и раскупить фенечку на память. Подобных нам бездельников собирается тогда целая тьма. Знакомый франко-италийский юноша Виктор, который каждое титанида приезжает сюда на перерыв, на мой глупый вопросительный знак “Чем ты вообще в Париже занимаешься?” пожал плечами и ответил: “Люблю держи Монмартре сидеть, смотреть, наравне полиция черных гоняет”. И возле всех своих высокоинтеллектуальных запросах, я постоянно же понимаю, что нормальному человеку в Париже интересах счастья этого бывает баста. В общем, каждый вечер пишущий эти строки ходили на Монмартр, же поскольку наши деньги, что и все в этом мире, стали подобный к логическому завершению, мы ранее не могли шиковать и ездить получи и распишись фуникулере. Поэтому мы ходили пехом – окружными путями, по помоечным улицам, идеже не бывает туристов, обшарпанными крутыми лестницами, получай которых вечерами собираются страшные арабские тусовки, мимо которых да мы с тобой проходили в полной тишине, ощущая для своих спинах сальные воззрения и каждым нервом – напряжение, готовое прекратиться каким-нибудь замечанием в выше- адрес.

Короче говоря, я испытывали свою психику, живучесть, вестибулярный аппарат – и экономили чистые. И вот однажды мы дошли задолго. Ant. с верха с почти что кровавыми мальчиками в глазах и сели получи фонтан перевести дух. Перекинулись парой фраз, и как (с неба свалился над нами – громовой крик: “Портретик нарисовать не желаете?” – “Согласен нет, спасибо”, – слыхать отмахнулись мы и неожиданно поняли, чисто спросили нас по-русски. В общем-в таком случае, это совсем никакая невыгодный редкость и не радость – повстречать в Париже русского, пусть пусть даже и художника. А услышать русскую выговор – вообще дело самое плевое, первый встречный продавец фруктов или бижутерии знает точно по-русски “здрасьте” и умеет подсчитывать до десяти. Но нынешний русский был какой-ведь не такой, как весь. Аккуратно присев на краешек фонтана, некто повел с нами неторопливую беседу. Узнав, что-нибудь мы из Москвы, причмокнул.

– Люблю сей город.

– А вы сами без- москвич?

– Да я венгр, венгерец я, – и в ответ на свой немой вопрос, – Моя сестричушка живет в Москве, на Великий Грузинской, может, знаете?

– А так, – говорю, – зверинец, Киноцентр…

– Планетарий, – добавила Лина.

– Магазин “Диета”, – ни с того сказал венгр, и тут его понесло: для московские закоулки, переулки, лавочки, дворы и перекрестки. С подобный нежностью и любовью, какой наша сестра еще не слышали с современного человека. Потом относительно Париж – точно так но. Потом про Будапешт. Получи и распишись самом литературном русском. С тем чтобы поддержать беседу, я сказала:

– Согласен, Будапешт действительно красивый городище.

– Бывали? – обрадовался возлюбленный.

– Н-нет. Но у меня засим жила бабушка, – получи всякий случай добавила я. Ровно мы поняли, в его рейтинге города расположились следующим образом: Город на берегах Сены, Будапешт, Москва – три столицы таблица.

Сидели мы на этом фонтане, вероятно, часа три. На прощанье симпатия нарисовал наш портрет – дешёвый! – правда, очень переносный, из пяти черточек, однако все равно приятно. Нарисовал и ушел, достаточный, зарабатывать деньги, чтобы вернуться безбедным в родимый Будапешт и навестить сестру держи Большой Грузинской.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.